Мири Яникова

Ури Цви Гринберг. "Осколки пророчества"



Стихи Ури Цви Гринберга в переводах Мири Яниковой

"Божий мир высок…"



Ури Цви Гринберг родился в 1896 году в местечке Белый Камень. Когда ему было полтора года, семья переехала в Лемберг (Львов). Свое имя он получил по имени деда со стороны матери Бат-Шевы Ландман. Его отец Хаим Гринберг был раввином и главой хасидского двора, цадиком. Ури Цви, его старший сын, как будущий наследник, получил соответствующее еврейское образование. Но стал поэтом.

Вот отрывок из его стихотворения с воспоминаниями о детстве:

На дальней родине моей

Сейчас цветет сирень,

Под нею чистая вода, журчащая в тени.

Иди сюда, присядь над ней и ноги окуни

В ручей, в песок и в тень.


Ты слышишь - будто-то чей-то плач,

И плеск, и тишина.

Вот рыбка, и еще одна,

И вот еще - за ней,

Пытаюсь я ее поймать, но прячется она,

Тихонько ускользает прочь,

Укрывшись средь камней.


О, как же я любил ручей

И шелковый песок,

Сирень, прохладу вод!


Я мальчик, вечер наступил,

Стучится кровь в висок,

Как будто птица в небесах,

И Божий мир высок,

Над миром - звездный свод.


В шестнадцатилетнем возрасте он печатает в журналах свои первые стихи на идише. Его публикуют в журнале "А-Шилоах", выходившем в Одессе.

В 1915 году австрийцы, захватившие Львов, объявили мобилизацию, и Ури Цви был призван в австрийскую армию. Он вспоминал муштру, военные казармы, сырость, голод и холод. Потом - сербский фронт. Все это время он пишет стихи и посылает их в газеты и журналы. В годы его службы вышел первый сборник его стихов на идише под названием "Где-то в полях". Этот сборник вручил ему собственноручно его командир, который, хоть идиша и не знал, гордился тем, что среди его солдат находится поэт. Он подарил ему также пачку сигарет и пару портянок - и то, и другое было для солдата сокровищем.

В ранней юности Ури Цви пережил большую и бурную любовь, но родители были против его брака с дочерью пекаря. Вернувшись с войны, он обнаружил, что его возлюбленная уже обручена с другим. Ее свадьба превратилась в трагедию - именно в этот день она умерла от туберкулеза.

Это набросило тень на всю его жизнь. Он женился только в пятидесятилетнем возрасте.

После его возвращения с фронта, в ноябре 1918 года, во Львове произошел страшный еврейский погром. Он рассказывал: "Пришли польские солдаты и поставили нас к стенке. За что? Ни за что. В жилах евреев течет собачья кровь, - сказали они нам". Его сосед приставил штык к его груди и долго решал, убить его или пощадить. Ури Цви, вместе с семьей, спасся чудом. После этого он издал свою вторую книгу на идише под названием "Мефистофель".

Варшавская "банда"



В 1920-1922 годах он жил в Варшаве и писал на идише. Он подружился с приехавшим туда же Перецем Маркишем.

Они создают группу литераторов под названием "Халястра" - "Банда". Эта "банда" пишет и публикует стихи на идише.

Они вместе издают журналы: главным редактором журнала "Халястра" страновится Маркиш, а другого журнала, под названием "Альбатрос", - Ури Цви. Был еще журнал "Вог". Каждый из этих трех журналов пережил по два-три выпуска.

Уже после выхода второго номера "Альбатроса" появилось постановление следующего содержания: "В соответствии с указом государственного комиссара, конфисковывается второй номер "Альбатроса" из-за статьи "Мустафы Захива" (псевдоним Ури Цви), в которой комиссар видит осквернение имени Бога. Обвиняемые в издании журнала предстанут перед судом".

Ури Цви вынужден был немедленно бежать из Варшавы в Берлин с фальшивым паспортом. Перец Маркиш тоже перебирается в Берлин, и их дружба и совместная работа продолжается.

В Берлине Ури Цви выпустил еще один номер "Альбатроса", в котором опубликовал свою пророческую поэму "В царстве креста", являющуюся одновременно плачем о судьбе пострадавших в погромах и пророчеством о грядущей Катастрофе европейского еврейства. Он пишет о земле Европы, которая горит под ногами его народа.

В 1923 году, накануне Тринадцатого сионистского конгресса, прошедшего в Карлсбаде, он публикует статью, направленную против сионистского руководства, строящего сионисткую идею на фундаменте декларации Бальфура.

Выразители нового времени



4 декабря 1923 года - года завершения Третьей Алии - Ури Цви Гринберг репатриируется в Эрец Исраэль. Он становится халуцем, объезжает всю страну, посещает киббуцы. Он присоединяется к рабочему движению и начинает сотрудничать с газетой "Давар".

В апреле 1926 года Хаим Нахман Бялик сказал: "Ури Цви Гринберг и Шленский, возможно, даже более далеки друг от друга, чем каждый из них - от старых поэтов, но их объединяет одно: оба они выражают в своем творчестве новое время".

Именно на это сходство, на то единственное, что, по мнению Бялика, их объединяло, вероятно, надеялся Авраам Шленский, когда с нетерпением ждал прибытия в Эрец Исраэль Ури Цви Гринберга. Он считал, что у того найдется более чем достаточно причин для того, чтобы присоединиться к компании молодых литераторов, которую Шленский возглавлял.

Его надежды не осуществились. Видимо, как раз потому, что то, что их разделяло, было сильнее. Гринберг писал на идише и на иврите и не видел в тот момент никакой идеологической причины для того, чтобы предпочесть один из этих языков другому. Шленский, напротив, считал первенство и даже единственность иврита чрезвычайно важным для создания литературы еврейского ишува Палестины.

Когда Яаков Коэн отказался напечатать стихи Шленского в журнале "Ткуфа", один из его друзей написал тому в утешение о том, что зато Ури Цви Гринберг, который видел его предназначенные для этого издания стихи, был ими очень впечатлен. Других свидетельств этому нет, и неизвестно, действительно ли Ури Цви Гринбергу понравились тогда ранние стихи Авраама Шленского, или же это было придумано его хорошим другом в утешение ему.

Ури Цви Гринберг не торопился присоединяться к группе Шленского. Ицхак Ламдан, один из друзей Шленского, записал в это время в своем дневнике: "В течение долгого времени мы ждали прибытия Ури Цви Гринбрега в Эрец Исраэль. Мы надеялись, что с его прибытием все изменится к лучшему, еще один присоединится к нам, и тогда можно будет начать что-то новое, что-то, о чем мы так долго мечтали. И вот он прибыл. С открытыми объятиями, с желанием и с дружелюбием мы его встретили - но немедленно пришло разочарование. С его стороны мы не увидели никакого желания присоединиться к нам ради какого-нибудь действия. Он прибыл с особенным ощущением собственного достоинства, с взглядом сверху вниз на окружающих и, несмотря на все беседы с ним и все усилия с целью его приблизить, с его стороны мы видели только одно: непонимание, нежелание слушать и высокомерие". Таким образом, очевидно, что Ури Цви Гринберг не желал сближаться с группой Шленского и стать частью объединения молодых литераторов.

Ури Цви, однако же, вскоре наладил отношения с Ламданом и другими членами группы - но не со Шленским. У него самого были планы по поводу собственного литературного объединения и журнала, - возможно, он хотел "увести" у Авраама Шленского его паству… Впрочем, ему это не удалось, возможно, потому, что он был пока еще в Эрец Исраэль недостаточно "своим", в отличие от Шленского и его друзей.

В 1924 году он пишет статью под названием "По направлению к Москве": "Еврейские пролетарии на еврейском острове стоят, обращенные к Москве, и отдают салют похоронам Ленина". Авраама Шленского слишком хорошо ощутил на своей шкуре революцию в России, и его впечатления были еще слишком свежи, чтобы простить кому-либо восторженное отношение к тому, о чем тот не имел понятия, - ведь результатом революции, результатом деятельности Ленина, которому, по словам Гринберга, должны салютовать еврейский пролетарии, стали еврейские погромы на Украине. Шленского так рассердила эта статья, что на протяжении долгих лет, все то время, что он был главным редактором своего журнала "Ктувим", он не мог простить этого Гринбергу и не переставал цитировать эти слова, доказывающие "слепоту" его оппонента... Впрочем, Ури Цви Гринберг вскоре прозрел.

"Внутри Божественного чуда"



Он добирается до Иерусалима и Храмовой Горы. Он переполнен впечатлениями, и позже он напишет: "Такого яркого сияния, какое есть на Храмовой Горе, я не видел еще никогда. Я видел самого себя чудом внутри Божественного чуда. И вдруг я смог сказать: "Иерусалим - это сердце мира…"

Тем временем его друг Перец Маркиш, вернувшийся в Советский Союз, чтобы продолжать строить там новую идишскую культуру, очень сердится на него за то, что он оказался сионистом, и обвиняет его в "предательстве идеалов революции".

Шленскому не удалось заполучить его в свой лагерь, но оказалось, что Гринберг может обойтись без принадлежности к чьим-то лагерям. Едва начинают выходить его книги, как он немедленно приобретает популярность, в том числе - и в первую очередь - среди халуцим, членов "Гдуд Авода".

В 1924 году молодые литераторы под руководством Ицхака Ламдана решили создать оппозицию Бялику и другим "старым" писателем. Позвали присоединиться также и Ури Цви. Но он не желал быть частью компании и как будто бы не чувствовал себя принадлежащим к обществу писателей Эрец Исраэль. В письме к Аврааму Шленскому, находившемуся в это время в Париже, Ламдан сообщал, что Гринберг ведет себя издевательски и цинично. Отъезд его главного конкурента - Шленского - в Париж очистило для него поле деятельности. Он видел себя главным поэтом Третьей Алии, и совсем не собирался играть вторую или третью скрипку в оркестре, управляемом Шленским или Ламданом. Он считал, что именно он выражает чаяния первопроходцев и провозглашал: "Пролетарии Израиля призвали меня стать их поэтом". Это очень сердило его конкурента за сердца "пролетариев" - Шленского, а также его друга Ицхака Ламдана. Борьба за место во главе молодой литературы Эрец Исраэль была в самом разгаре, и Ламдана сердило то, что Гринберг, едва прибыв сюда, уже претендует на то, чтобы занять его.

Ему, тем не менее, предложили стать частью группы активистов молодой оппозиции, которая решила отделиться от стариков. "Здесь нет ничего", - отвечил Ури Цви на это предложение. - "И не было. А там есть все. В Польше есть народ и язык, есть литература, есть писатели".

И несмотря на это, в Эрец Исраэль один за другим выходят поэтические сборники Ури Цви Гринберга с удивительными названиями: "Великий ужас и луна", "Растущее мужество", "Видение одного из легионов", "Анакреон на полюсе скорби", "Девяносто и девять", "Дворовый пес", "Укрепрайон и речь сына крови".

В первом номере "Давара", вышедшем 1 июня 1925 года, он опубликовал большую статью. Его сотрудничество в этой газетой продолжалось до 1929 года.

В 1926 году на заседании Комиссии Писателей он выступил в речью, в которой утверждал, что ивритская литература отдалилась от всех актуальных проблем, она не поднимает политические вопросы, она не затрагивает тему погромов и "всей боли нации". При этом, утверждал он, идишская литература, и только она, смогла дать правильную реакцию на погромы и на все страшные события, произошедшие с еврейством диаспоры.

В первом его эрец-исраэльском сборнике "Великий ужас и луна", появившемся в 1924 году, он почеркивает высшую ценность для народа Иерусалима и Храмовой Горы. Он пишет о том, что интересует халуцим: об Эрец Исраэль, о проблемах, занимающих еврейский ишув.

Публикация этой книги, написанной в стиле экспрессионизма, вызвала море критики со стороны старшего поколения поэтов, но за него вступился сам Бялик…

Львиный рык



"Я не устану спрашивать: как может ивритский поэт писать сонеты и идиллии?" - недоуменно вопрошал Ури Цви Гринберг по поводу творчества Шауля Черниховского.

Что касается его отношений Бяликом, то они были дружескими и многогранными.

В 1923 году праздновался юбилей Хаима Нахмана Бялика, и вся пресса была полна статьями о нем. В том числе ему был посвящен целый номер журнала "Хедим", в котором видное место занимала неоднозначная статья Авраама Шленского. Прочитав ее, Ури Цви возмутился. Он утверждал, что эта статья, как и помещенные там же заметки Ицхака Ламдана, не отражают настоящего отношения авторов к Бялику. По его мнению, они были написаны только для того, чтобы "исполить долг". Его же личное отношение к Бялику было по-настоящему искренним и восторженным, хоть и тоже, как у Шленского, неоднозначным.

В вышедшей в 1929 году книге "Девяносто и девять" Ури Цви Гринберг обращается к Хаиму Нахману Бялику: "Когда прорезался свет сионистского переворота на еврейских улицах галута, когда иудаизм тонул в историческом болоте, еще более глубоком, чем то, в которое упал Шабтай Цви в дни национальной катастрофы, мы услышали в своей среде львиный рык: ты восстал, Бялик, поэт предвидения, ты не нашел Бога Израиля в тишине, ты нашел его в реве. Каждое слово, которое вышло из уст поэта, - каждое слово! - было чистым. Каждое сочетание букв было динамитом, готовым взорваться… Но как только тебя "мобилизовали" - закрылось окно, в том самом месте, в котором виделись горящие глаза льва, озирающего еврейское пространство. Эй, Бялик, где ты?"

А в одном из стихотворений сборника "Дворовый пес" он пишет о Бялике как о том, кто "высунул голову из-под крыльев разбитой Шхины" и "построил себе дворец". Ури Цви Гринберг призывает его "перевернуть свой накрытый стол и выгнать сидящих вокруг него" - это, конечно же, намек на бяликовский дом, на "Онег Шабат" и на "Охель Шем", на всю эту общественную жизнь, в которую погрузился национальный поэт, забросивший ради этого саму поэзию и якобы забывший о горькой доле народа и о том, что этот народ надо спасать.

В той же, уже цитированной выше, книге "Девяносто и девять" Ури Цви Гринберг писал о Хаиме Нахмане Бялике: "Он был и остался в "Первом Храме", в царском великолепии ивритской поэзии". А в опубликованной в декабре 1926 года в "Даваре" статье под названием "Бялик и лилипуты" он называет Бялика "головным тфилином".

Бросающийся на стены



Об отношении Бялика к Ури Цви Гринбергу мы узнаем из слов его сына, Давида Йеонатана Гринберга. Он рассказал о том, как услышал из уст одного из помощников Бялика изумленное описание визита к нему Ури Цви, когда народный поэт при расставании обнял своего молодого друга - именно как друга, с большой любовью.

На вопрос - почему же он обнимает того, кто написал о нем такие обидные слова, Бялик ответил своему помощнику так: "Почему же ты удивляешься тому, что я принимаю Ури Цви Гринберга с уважением и отношусь к нему как к другу? Да, действительно, он сейчас выливает на нас всех помои в газете "Доар а-Йом", но с каким талантом написаны эти статьи! Я вижу в нем одного из наших самых великих поэтов. Нет в наших рядах никого, кто сравнится с ним силой выражения. Его ненавистники говорят, что он занимается публицистикой посредством стихотворных строк. Эти строки действительно длинные, иногда даже слишком, но он поэт! Он большой поэт, владеющий языком и пафосом, и его поэзия производит сильное впечатление. Кое-кто написал о нем, что он "бросается на стены". Когда я встретил того, кто так выразился, я сказал ему: ты болван, если думаешь, что это - недостаток. Это говорит о том, что слепцы не видят ничего на стенах. Но у Гринберга есть глаза, которые все видят, он видит что-то на стенах и за стенами, поэтому он и бросается на них. И это и есть секрет его поэзии. Гринберг - это поэт нашего поколения. И именно из-за того, что я в этом уверен, я обращаю внимание на все его нападки. Потому что я вижу перед собой не Гринберга-"ревизиониста", якобы "предателя", а Гринберга-поэта. Он - такой могучий талант, что, возможно, наше поколение его недостойно".

Диалог на равных



Он не случайно удостоился имени АЦАГ - сокращения его настоящего имени до аббревиатуры. До него подобные имена получили БЕШТ, РАМБАМ, РАШИ…

Главное в его творчестве - это искренность и неугасимый огонь души, исключающий любые компромиссы. Главное - диалог со Всевышним на равных:


Из цикла "Бог-Кузнец":

1.


Как осколки пророчества, дни мои раскалены,

И меж ними тело мое, как брусок металла,

И стоит надо мною мой Бог-кузнец, и молотом бьет,

И раскрыто ему все, что время на мне начертало,

И обузданный пламень искры секунд отдает.


Мне начертан сей путь, и до вечера я под судом,

Но когда я вернусь и избитое тело брошу на ложе,

Как открытою раною, заговорю я устами,

И нагим обращусь я к Богу: посмотри, ты измучен трудом,

Так давай отдохнем - мы оба устали.


2.


Будто женщина, знающая, что я околдован ею,

Бог с усмешкой предложит: "Попробуй сбежать!"

Только мне не удастся сбежать.


Я в отчаянном гневе сбегал безоглядно,

И как уголь шипящий, была моя клятва:

"Не хочу Его видеть вовек!"


Я к Нему возвращаюсь,

В Его двери стучусь со всех сил,

Как отчаявшийся влюбленный,

Что посланье любви получил.


3.


Боясь отыскать Его, я с фонарем

В такие глубины сознанья забрел,

Но вот - все цвета Его царства горят,

А я - как шахтер, обнаруживший клад.


Я счастлив, что столько простора во мне,

Что есть небеса, и созвездия в ряд,

И глаз Его - отсвет луны в глубине.


4.


Вначале отчаянье было безбрежным:

Хоть мной побежден - но в руках меня держит,

Как первоматерию, Бог.


И вот выпадает мне срок

Внимать Ему, волю забывши свою,

Стать только лишь глиной в огромных руках.


Пронизанный Светом, стою перед Ним,

И вижу Его проявлений огни

На этом краю.


5.


Всех родных мне душой и по крови родных -

Время спрятало их.

И уже не прижаться к родимой руке,

Не заплакать в тоске.


И смертельным ознобом в крови отдает

Очищенье мое.


И тогда Тебя вспомню, Отец мой живой,

Что в крови и в земле,

Сквозь закрытые веки - стоишь предо мной,

Волевое реченье, пронзительный слог -

Боже мой!

О, мой Бог!


Человек урожаем богатым владел,

А сегодня подобен пустой борозде,


Говорит в нем уснувшая кровь.


Он имел право на этот диалог с Всевышним. Его отец был хасидским цадиком. Его прадедом был реб Ури из Стрильска, основатель династии стрильских цадиковав - он имел прозвище "Огненный Ангел". Три поколения его предков были адморами галицийских хасидских дворов. Если бы век, в котором он родился, трагически не перемешал европейский котел, Ури Цви Гринберг стал бы наследником и главой хасидского двора. А это значит, что он был князем - из тех князей, которые вырыли своими посохами и жезлами колодец, поддерживавший жизнь народа в пустыне. Кому же, как не ему, было объясняться с Высшим Начальством и спрашивать с Него за трагедию, постигшую Его подданных?

"Где ты сейчас, Элиягу?.."



Он предсказал войны, обрушившиеся на Государство Израиль, и Катастрофу европейского еврейства. Его не слышали - но он не замолкал и не пытался бежать. Он продолжал пересказывать свои видения - и публиковать эти пересказы на страницах газет. Его стихи и были пересказами, отчетами о том, что он увидел и узнал в тех мирах, куда он имел доступ.

Еще не было здесь облаков, еще солнце палило,

И сравнялись разумом люди с детьми, что груди сосали,

И тогда мне было пророчество о великой печали:

Тучи над Иерусалимом!


И поэты еще слагали стихи об оленях

И о гроздьях звезд в виноградниках поднебесных,

Ну а мне пророчество было о днях гонений,

Когда мы обнаружим, что воды несут нас, как листья, в бездну.


Так откуда же это знание мне досталось?

Если чья-то душа разорвана в трауре и кровоточит,

В ней тогда открывается этого знанья источник.

И пророчество билось во мне, и ключом прорывалось.


И сухие губы издали вопль того, кто погублен,

И того, кто остался в живых единственным после боя,

И чье сердце упало внутрь раскаленным углем,

Что останется тлеть, даже если все реки его омоют.


И когда спасенья от жажды искал я в колодцах братьев,

Зачерпнули в одном из ключей, и затем повернулись

Они к морю; тогда луна на небо взобралась,

Золотые блики с нее упали, волны коснулись.


Вот то горе, несчастье, что мне в виденье предстало!

Вот несут на носилках мертвых неисчислимых!

Есть ли такая беда, что еще не пришла, не настала,

Не об этом вопил ли я в уши Иерусалима?


Вот и беженцев лежбище - будто грибное царство,

На краю селений - прах плодов непригодных,

Вот позор молодых, что вдруг превратились в старцев,

Тени тех сухих тель-авивских деревьев бесплодных.


Нет спасенья. Одна безысходность вокруг и изгнанье.

Пусть изгнанье теперь не на Западе, а в Сионе,

Но на Западе нас донимали лишь христиане,

А отсюда еще и ислам вместе с ними нас гонит.


И смотрите - уже поэты стихи слагают

О несчастье и горе; их песни - чернила, а слезы - как воды,

Что хотели сказать - умирает в устах, на губах застывает,

С головы и до ног покрывают их нечистоты.


О, послушайте их! Они лепечут, как дети!

Со вчерашнего дня раздается напев их небесный!

Свои рифмы пустые плетут они, будто сети,

Расправляя их над иерусалимскою бездной!


Как же сладко вам спится! Напевы звучат все нежнее,

Колыбельные их безыскусны и неодолимы.

Но вчера здесь другой был поэт, чьи напевы сложнее,

Он единственным был, кто взывал в воротах Иерусалима.


Ночь… И где же те виноградники под небесами?

Вот затихли обманутые в колыбели, поднялись к вершинам.

Ну а я здесь стою, по веленью закона, у вас пред глазами,

И осколки пророчества моего, как осколки кувшина.


Вы все - поколение мертвых… Давно вы мертвы,

Пусть даже нескоро в могилу уляжетесь вы.


Эти стихи о Иерусалиме были написаны после арабских погромов 1929 года. И вот еще одно обличительное стихотворение на ту же тему:


Я утром проснулся - а всюду кровь.

Небо - в крови, и солнце - как кровь.

Кровь на одежде, на обуви кровь.

В Киеве будто проснулся сегодня я:

в воздухе кровь и в глазах преисподняя.


"Кровь!" - возглашает колокол громко,

будто бы в Киеве в дни погрома.


На Русском подворье евреев скопление -

будто бы киевский сброд в исступлении.


Кто здесь погромщик? Где здесь гонимый?

Киев смешался с Иерусалимом,

всюду проклятие, нет Откровения.


Как киевский сброд, кипятится еврей,

он возбужден, он взывает: эй-эй,

скованы братья железом цепей!


Иерусалим - будто Киев сегодня:

В воздухе кровь и в глазах преисподняя.


…С пророками он был на "ты". В стихотворении, посвященном Хайфе и горе Кармель, он запросто обращается к пророку Элиягу:


Жертвенники пророка и анемонов цветы…

К морю гора спустилась, город в небо залез.


Где ты сейчас, Элиягу?

Почему не спустишься ты

к городу на Кармеле, к этим домам в скале?


Крылья и снова крылья! Сколько повсюду крыл!

Будто дома взлетают, ввысь взлетают в веках.

Хайфа, город пророка, что в небо отсюда взмыл

в огненной колеснице, - и пали вниз облака.


Видит Кармель застывший:

брат под снегом, Хермон.

Вот мы стоит с тобою, смотрим на Йерусалим,

вот - со мной и с тобою, вот - над горою он,

мы б давно утонули в море,

но мы над горою - с ним.

"Союз зелотов"



"Видение одного из легионов" вышло в 1928 году. В этой книге он обвиняет руководство рабочего движения в предательстве своих идеалов, в обмане первопроходцев. "Дворовый пес", вышедший еще через год, содержал еще более резкую критику в их адрес.

В "Дворовом псе" от отказывается от звания "пророка" и согласен променять его на образ лающего пса, который чует надвигающуюся беду своим звериным чутьем, и лает, лает, но на него не обращаются внимание…

В 1930 году Ури Цви Гринберг становится одним из основателей, наряду с Абой Ахимеиром и Йеошуа Хешелем Явином, подпольного "Союза зелотов" ("Брит абирьоним"). "Союз" устраивал демонстрации, а в 1933 году, после прихода Гитлера к власти, срывал с германских представительств нацистские флаги.

В 1931 году Ури Цви выступает от имени ревизионистов на Семнадцатом Сионистском конгрессе в Базеле. Он был вторым в списке депутатов после Жаботинского. Он произнес речь, которая произвела огромное впечатление на делегатов.

В этом же году он переезжает в Варшаву в качестве посланца ревизионистского движения и начинает издавать там партийную газету на идише. Его встречают холодно: по мнению местной публики, язык идиш и ревизионизм не сочетаются между собой.

В 1933 году, когда ревизионистов объявляют в убийстве Арлозорова, он ненадолго возвращается в Тель-Авив. На улицах ему вслед кричат "Убийца!" Бялик, который болен и плохо себя чувствует, не встает на его защиту. Ури Цви возвращается в Варшаву униженный, переполненный обидой.

Он пишет пророческую поэму "Башня трупов". Это поэма о Катастрофе - еще не наступившей, но в его видении уже совершившейся… В 1936 году он опять приезжает в Тель-Авив, чтобы выпустить свою "Книгу обличения и веры", которую завершают пророческие строки о создании Государства Израиль. Пророчество и актуальная политика переплетены в этой книге между собой. В этом его и обвинила критика - в том, что, вместо книги стихов, он выпустил книгу, в которой есть политика и пророчество и нет поэзии. Еще бы - ведь в этой книге он опять гневно обвиняет руководство ишува, за отсутствие адекватной реакции на возобновившийся арабский бунт.

Затем он снова возвращается в Варшаву. Он не пишет больше стихов, а вместо этого присоединяется к Жаботинскому, занятому в эти годы только одним - организацией эвакуации из Польши как можно большего числа евреев.

В 1939 году, уже после начала Второй Мировой войны, Ури Цви Гринбергу чудом удается вырваться из Польши. Его семья, оставшаяся во Львове, погибла в Катастрофе.

"Мы сами - слова из его стихов…"



В течение всей Второй Мировой войны он не публиковал стихи. В эти годы он жил в Иерусалиме у своих друзей Мирьям и Йеошуа Хешель Явин и почти не выходил из дома. Многих удивляет его молчание. В 1944 году Исраэль Эльдад публикует в подпольной газете "Хазит" статью о нем, в которой говорит от имени подпольщиков: "Иногда мы чувствуем, будто мы сами - слова из его стихов, строки, вышедшие со страниц его книг и ставшие кровью и плотью".

После окончания войны Ури Цви Гринберг пишет целый цикл стихотворений-плачей о погибших в Катастрофе. "Ха-Арец" на протяжении долгого времени еженедельно публикует эти стихи, несмотря на расхождения в политических позициях между автором и редактором газеты. В 1951 году он собирает стихи этих лет в книгу под названием "Улицы реки", состоящую из элегий-плачей о погибших. Он оплакивает в ней, среди прочих жертв, также своих родителей и шестерых сестер.

В годы после войны и перед созданием Государства он был членом ЭЦЕЛа и подвергался арестам со стороны мандатный властей. Полученную им в 1948 году премию имени Бялика он пожертвовал детям Старого города Иерусалима.

О победе в Войне за Независимость Ури Цви Гринберг писал так: "Наш народ был мертвым, а если мертвые выходят на войну, то их не могут победить живые, даже если эти живые - арабы".

"Так я простился с Храмовой горой"



После провозглашения Государства Израиль Ури Цви Гринберг стал депутатом Кнессета первого созыва от партии "Херут". Однажды в Кнессете обсуждался вопрос о правах и льготах для членов ЭЦЕЛа и ЛЕХИ, раненых в боях, и о правах членов семей погибших. В разгаре дебатов один из представителей МАПАЙ, выступавший за то, чтобы права и льготы были даны только членам ХАГАНы, спросил у сторонников противоположного мнения: "Кто вас послал?" И тогда встал Ури Цви Гринберг и сказал: "Я!" Он видел себя одним из создателем организаций подпольщиков, тем, кто оправил их в бой. Он видел себя создателем истории.

Он женился в 1950 году, в возрасте пятидесяти четырех лет, на двадцатилетней поэтессе. Они жили в Тель-Авиве, затем недолго в Иерусалиме. Муниципалитет Рамат-Гана подарил им участок земли. Он построили на нем дом и в 1954 году поселились в нем. У них родились пятеро детей.

В 1967 году, сразу после Шестидневной Войны, Ури Цви Гринберг был одним основателей движения за целостность Эрец Исраэль, вместе в Натаном Альтерманом и Шмуэлем Йосефом Агноном.

Его жена Ализа Тур-Малка рассказывает о том, как в июне 1967 года, на третий день после освобождения Иерусалима, Ури Цви поднялся на Храмовую гору, облачился в талит и собрался молиться. Из мечети вышел мусульманский сторож, подошел к израильскому офицеру и попросил его заставить еврея уйти. Сторож подошел к Ализе и попросил ее объяснить мужу, что здесь святое для мусульман место. Вместо этого она спросила у этого офицера: "А ты знаешь, что такое гора Мория?" Вместо ответа тот повернулся к Ури Цви и приказал ему уйти. Тот прервал молитву и произнес вслух: "Так я простился с Храмовой Горой". Затем они с Ализой спустились вниз, и он закончил молитву у Стены Плача.

Ури Цви пытался объяснить руководству ЦАХАЛа значение Храмовой Горы. Он писал: "Страной Израиля правит тот, кто правит Храмовой горой". Все было напрасно.

"Телефоны пока не звонят…"



За десять дней до начала Войны Судного дня в "Маариве" появились его стихи-пророчество. Он, как всегда, ясно видел то, чего не хотели замечать другие. "Беспечные ничего не слышат. Телефоны пока не звонят", - пишет он.

Из-за постоянных конфликтов с руководством ишува, а затем из-за принадлежности к оппозиции, но главное - из-за его громкого поэтического голоса и пророческого дара, его издавали совсем мало, и его сборники выходили маленькими тиражами, быстро исчезавшими из продажи. Но его недруги и завистники ничего не могли поделать с тем, что он на самом деле национальным поэтом, которого нельзя игнорировать. И с тем, что он и вправду был пророком - а примеры игнорирования пророков и результаты этого игнорирования хорошо известны из древней еврейской истории. Только в 90-х годах прошлого века его начали изучать в школах, и относительно недавно принялись за собирание его наследия и издание собрания его сочинений. Но в течение тех долгих лет, когда его не изучали, он тем не менее трижды был удостоен премии Бялика и еще раз - Государственном Премии Израиля. Каждый раз вручение ему премии Бялика превращалось в политический скандал - пресса обрушивалась на комиссию, выбиравшую лауреата, за то, что та остановила свой выбор на "еврее-нацисте".

В 1976 году Кнессет собрался на специальное заседание в честь его восьмидесятилетия. Когда виновник торжества вошел в зал, некоторые левые депутаты встали и вышли…

Он умер в День Независимости, 8 мая 1981 года.

Ури Цви Гринберг похоронен в Иерусалиме на Масличной горе.


Стихи Ури Цви Гринберга в переводах Мири Яниковой


© Netzah.org